
ВЛАДИМИР ЯНКЕ. ЛОГО-СТИХО-МУЗЫКО-it-КНИГА «ДЫХАНЬЕ МУЗЫКИ» (АССОЦИАЦИИ). 1-ый ТОМ.
«… Возможность чистого эксперимента – послушать сочинение, не зная его истории – практически исключена, а жаль. Трудно комментировать музыку, написанную на пороге мира иного, причём на пути «туда», а не «оттуда», как произошло с финалом Первого виолончельного концерта, который Шнитке считал подарком судьбы после первого инсульта.
Девятую симфонию мы ещё будем долго воспринимать как предсмертное сочинение великого композитора, невольно формируя своё впечатление заранее и пытаясь услышать, как симфония пишет себя сама и звучит из другого измерения.
Скорее всего, уже не узнаем, насколько близка к замыслу Шнитке редакция Раскатова; среди авторитетных московских композиторов и педагогов есть те, кто считает результат несравнимым с другими сочинениями Шнитке этого периода.
Какая часть доступной ныне редакции последней симфонии Шнитке принадлежит ему, сказать трудно, как трудно и не думать об этом: почерк композитора то неузнаваем, то узнаваем настолько, что может показаться следствием имитации. Остаётся склонить голову перед ушедшим в вечность мастером …».
Илья Овчинников (музыкальный критик». 2009.
«Жить сейчас Альфреду было бы безумно сложно»
Ирина Шнитке.
Фрагменты интервью порталу “COLTA” (брал интервью Р. Юсипей).
2015.
- Вы упомянули об истории с Девятой симфонией. Могли бы вы рассказать подробнее о ее премьере?
- Геннадий Николаевич Рождественский с супругой приехали к нам в Гамбург в тот момент, когда Альфред с огромным трудом закончил это сочинение. Правая рука уже не работала, левой он никогда не писал – а пришлось. Геннадий Николаевич, просмотрев партитуру, сам предложил расшифровать этот малопонятный почерк. Весной 1998 года он прислал нам партитуру по почте. Забегая вперед, скажу, что Альфреда не стало 3 августа. Вполне естественно, что чувствовал себя он в разные дни по-разному. Когда пришли ноты, Альфред открыл начало, полистал немного и махнул рукой: мол, можно играть. Потом, ближе к июньскому исполнению, смотрю – он сидит, все смотрит целиком. И, просмотрев полностью, играть сочинение категорически запретил.
Я позвонила Мстиславу Ростроповичу, поскольку концерт проводил связанный с ним фонд, и предложила исполнить Восьмую симфонию, которая в то время в Москве еще не исполнялась и, кстати, была посвящена Рождественскому. Ростропович сказал, что решать вопрос нужно с Геннадием Николаевичем.
Тот ответил, что изменить ничего нельзя – оркестр уже репетирует. Я попала только на генеральную репетицию и, честно говоря, пришла в ужас от того, что услышала. В перерыве пришла к Рождественскому в артистическую, просила какие-то фрагменты убрать, что-то подкорректировать, что-то затушевать динамически. Во время второй половины репетиции Геннадий Николаевич оставил все как было. А в конце обернулся ко мне и спросил: «Теперь все в порядке?» Я не автор, я только жена. И при всей публике ответить: «Простите, Геннадий Николаевич, вы ничего не сделали из того, о чем я просила», конечно, не смогла. Сказала, что все в порядке.
Потом привезла запись Альфреду. До конца он ее не дослушал. Отшвырнул партитуру и жестом попросил выключить магнитофон. Я отвезла Альфреда в кабинет и не успела сделать несколько шагов от двери, как услышала, что он в голос рыдает.
Я написала письмо Геннадию Николаевичу – в самых вежливых тонах. О том, что Альфред стопроцентно ему доверял и я надеюсь, что они снова встретятся и найдут какой-то компромисс. Ответа не последовало. Вскоре мне позвонили из издательства Sikorski и сказали, что Геннадий Николаевич объявляет в концертных программах свою версию Девятой симфонии. И спросили, разрешаю ли я ее исполнять. Я ответила: нет. Спустя время ко мне обратилась Сати Спивакова (журналист ТВ-канала «Культура»): «О симфонии ходит столько слухов. Давай сделаем передачу, и ты подробно расскажешь, как все было». Я рассказала...
До сих пор не понимаю, что это было – там, на премьере. Да, может быть, это не лучшее сочинение Альфреда, притом написанное неразборчиво, левой рукой. Но ведь Александру Раскатову потом, с лупой, все-таки удалось расшифровать то, что Альфред написал. И он не додумался вставлять в партитуру что-то от себя. А Геннадий Николаевич мало того что добавил отсебятины, так еще сделал какой-то посыл к Первой симфонии, чего в принципе быть не могло. Альфред в творчестве никогда не возвращался к тому, что уже было написано. Геннадий Николаевич всегда подшучивал над Евгением Светлановым, который, видите ли, «мнил себя композитором» (Светланов, кстати, окончил композиторский факультет, то есть был профессионалом). Но как можно было в таком случае себе позволить такие вещи?
Рождественский – гениальный дирижер, удивительно эрудированный человек. Я думаю, ему просто не хватило тогда времени. Возможно, он начал расшифровывать и в какой-то момент от усталости махнул рукой. Но он всегда мог мне позвонить и сказать: «Ирина, я считаю, что это сочинение исполнять не нужно». Или «я разобрал немножко, но мне не хватает сил». Или найти в своем графике один день, чтобы приехать к нам в Гамбург и просмотреть с Альфредом партитуру. Этого не произошло…
Печальнее всего то, что если бы Альфред мог говорить, Геннадий Николаевич никогда не посмел бы сделать то, что сделал. Хорошо, я – плохая, рассказала всему миру о том, что случилось. Но музыку Шнитке, которую Рождественский всегда считал гениальной, почему он перестал играть? Она утратила свою гениальность?...
Геннадий Рождественский (из буклета к презентации 9-й симфонии Шнитке).
«В начале 1997 года в Гамбурге я познакомился с рукописью Девятой симфонии Альфреда Шнитке. Она представляла собой полностью законченную партитуру трехчастного сочинения. В рукописи не было никаких временных пробелов, пропущенных тактов, предложенных вариантов и т. д. Вся конструкция симфонического цикла была безупречно выстроена. Однако считать симфонию законченной, то есть готовой к исполнению, было невозможно из-за крайне неразборчивого авторского почерка – последствия тяжелейшего заболевания, приведшего, в частности, к потере речи и нарушению движений. Партитура нуждалась в «расшифровке». Взявшись за эту работу, я поставил перед собой цель, не ограничиваясь чисто техническими проблемами, воссоздать авторский замысел, опираясь на свой опыт исполнения его музыки».
Я написала письмо Геннадию Николаевичу – в самых вежливых тонах. О том, что Альфред стопроцентно ему доверял и я надеюсь, что они снова встретятся и найдут какой-то компромисс. Ответа не последовало. Вскоре мне позвонили из издательства Sikorski и сказали, что Геннадий Николаевич объявляет в концертных программах свою версию Девятой симфонии. И спросили, разрешаю ли я ее исполнять. Я ответила: нет. Спустя время ко мне обратилась Сати Спивакова (журналист ТВ-канала «Культура»): «О симфонии ходит столько слухов. Давай сделаем передачу, и ты подробно расскажешь, как все было». Я рассказала...
До сих пор не понимаю, что это было – там, на премьере. Да, может быть, это не лучшее сочинение Альфреда, притом написанное неразборчиво, левой рукой. Но ведь Александру Раскатову потом, с лупой, все-таки удалось расшифровать то, что Альфред написал. И он не додумался вставлять в партитуру что-то от себя. А Геннадий Николаевич мало того что добавил отсебятины, так еще сделал какой-то посыл к Первой симфонии, чего в принципе быть не могло. Альфред в творчестве никогда не возвращался к тому, что уже было написано. Геннадий Николаевич всегда подшучивал над Евгением Светлановым, который, видите ли, «мнил себя композитором» (Светланов, кстати, окончил композиторский факультет, то есть был профессионалом). Но как можно было в таком случае себе позволить такие вещи?
Рождественский – гениальный дирижер, удивительно эрудированный человек. Я думаю, ему просто не хватило тогда времени. Возможно, он начал расшифровывать и в какой-то момент от усталости махнул рукой. Но он всегда мог мне позвонить и сказать: «Ирина, я считаю, что это сочинение исполнять не нужно». Или «я разобрал немножко, но мне не хватает сил». Или найти в своем графике один день, чтобы приехать к нам в Гамбург и просмотреть с Альфредом партитуру. Этого не произошло…
Печальнее всего то, что если бы Альфред мог говорить, Геннадий Николаевич никогда не посмел бы сделать то, что сделал. Хорошо, я – плохая, рассказала всему миру о том, что случилось. Но музыку Шнитке, которую Рождественский всегда считал гениальной, почему он перестал играть? Она утратила свою гениальность?...
Геннадий Рождественский (из буклета к презентации 9-й симфонии Шнитке).
«В начале 1997 года в Гамбурге я познакомился с рукописью Девятой симфонии Альфреда Шнитке. Она представляла собой полностью законченную партитуру трехчастного сочинения. В рукописи не было никаких временных пробелов, пропущенных тактов, предложенных вариантов и т. д. Вся конструкция симфонического цикла была безупречно выстроена. Однако считать симфонию законченной, то есть готовой к исполнению, было невозможно из-за крайне неразборчивого авторского почерка – последствия тяжелейшего заболевания, приведшего, в частности, к потере речи и нарушению движений. Партитура нуждалась в «расшифровке». Взявшись за эту работу, я поставил перед собой цель, не ограничиваясь чисто техническими проблемами, воссоздать авторский замысел, опираясь на свой опыт исполнения его музыки».



назад


